Никола Лейбингер-Каммюллер, глава Trumpf, человек, который в лазерном оборудовании разбирается лучше, чем ваш семейный врач в пульте — она вот так, между прочим, бросает фразу. «Это худшее, что случалось с нашей страной со дня, когда Берлин был руиной». И я подумал: ну вот, очередного тревожного пророка. Только нет. Она не из тех, кто стучит кулаком по столу в телестудии. Она смотрит на цифры — на реальные, грязные, не отфильтрованные цифры — и говорит то, что видит.
Что происходит на самом деле
Промышленный заказ — это пульс. И этот пульс у Германии слабый, как у человека, который три ночи не спал. Экспорт просел. Энергопереход, на который все столько надеялись, превратился в чемодан без ручки — носить тяжело, бросить жалко. Бюджетный дефицит — вот это уже отдельная история, история, от которой хочется отвести взгляд. Бюрократия перехватывает дыхание: хочешь запустить проект — будь готов к году ожидания, а то и двух.
Она не сказала «сложная ситуация». Не сказала «нужны реформы». Она сказала — самый тяжёлый период. Подумайте об этом. Человек, который привык к точности формулировок, выбирает слово «самый» и не подставляет ему мягкую подушку.
Почему именно 1945?
И вот тут интереснее всего. 1945-й — это не просто дата в учебнике. Это когда страна лежала физически, когда улицы были не дороги, а таблички с координатами. И поднялась. Благодаря Marshall Plan, благодаря доллару, благодаря упрямству обычных людей, которые вставали в пять утра и шли на завод. Сейчас деньги тоже льются — только система какая-то одеревенела. Государство не может ответить на простой вопрос: мы — экспортёры или мы — зелёная контора? Ни то, ни другое, и Industry сидит, скрестив руки, и ждёт. Когда ждать — непонятно.
- Инфраструктура гниёт, а бюджет не тянет даже на текущее.
- Квалифицированные инженеры уезжают в Австрию, в Швейцарию — туда, где тебе не заставят заполнять форму 17-Б ради разрешения на высверливание отверстия.
- Китай производит в десять раз больше, США печатают деньги как конфетти, а Берлин всё ещё думает, какой рукой держать руль.
А впереди — даже хуже?
Вот что не даёт спать. Не сам спад — с ним можно как-то жить. А ощущение, что основание начинает проседать. Германия десятилетиями была локомотивом — первым вагоном, который тащит за собой всё. Если этот локомотив решит, что устал — что тогда? Кто будет тянуть? И повезёт ли остальным, если мотор недобирает обороты?
Лейбингер-Каммюллер ничего не предписывала. Она просто сказала то, что видела. И иногда безрецептурное «всё плохо» от человека, который знает, о чём говорит, — это страшнее любого прогноза. Потому что это уже не прогноз. Это диагноз.
